Конкурс: воспоминания моего отца возле знака «Зона отчуждения»
Воспоминания моего отца возле знака «Зона отчуждения»
Сергей Николаевич сидел в машине с тремя уже не маленькими детьми.
"Пусть они увидят, как жила моя семья в то время, каким было мое детство".
Мужчина вышел из машины, вдохнул прохладный воздух, оглянулся вокруг. На заборе висел неприятного цвета знак радиации. Дикая природа, заросшая высокими травами, болотистая местность вокруг. Впереди десяток таких же семей проходили досмотр и входили на закрытую территорию. С каждым годом все меньше и меньше людей приезжают в это заброшенное десятилетиями место.
Сергей погрузился в детские воспоминания.
Вот он, девятилетний мальчик, не мог усидеть на месте этим прохладным весенним утром. Отец, как его называли местные дети, дядька Миколай, ушел на работу в колхоз, мама, Елена Карповна, тоже собирается, она — учительница русского языка в школе.
— Оленька, погладь галстуки! — обратилась к дочке мама, доставая из шкафа своё платье.
И белокурая Оленька, вытащив из тумбочки тяжёлый утюг, поспешила выполнить мамину просьбу.
— Аллочка, проверь, выглажена ли рубашка у Серёжи!
— Ах, Серёженька! Кто же одевает рубашку наизнанку?! — ругалась сестричка Алла. — Быстро переодевай!
Пришлось послушаться, не то она пожалуется маме.
И вот они все вышли из дома и направились в школу. Шагая по небольшой деревушке, здороваются с соседями.
Яркое весеннее солнце светило в глаза. Мама держала Серёжу за руку, за спиной тяжёлым грузом висели учебники, а впереди весело хохотали сестрички, что-то обсуждая.
Мальчик оглядел родную деревню, замечая сбоку от дороги военную машину.
— Мамочка, это что же, война?
— Что же ты говоришь, Серёжа? Может быть, это к Варваре Леонидовне сын со службы приехал.
«Узнаем позже», — сказала мама, хотя и сама она начала волноваться. А когда при входе в школу встретились им несколько человек в военной форме, и вовсе решила задать вопрос, внятного ответа на который так и не услышала — мужчины явно не хотели чего-то рассказывать.
В тот день уроки прошли за бурным обсуждением военной техники. А ещё всем было интересно, зачем в деревню приехали солдаты, которые ночевали прямо в школьном спортивном зале.
В перерыве между уроками, мама решила зайти в кабинет к учительнице математики — мудрой пожилой женщине, с которой всегда можно было посоветоваться.
— Надежда Валентиновна, здравствуйте. Знаете, меня весь день тревожит мысль о всех этих людях в военной форме! Ох, что-то они не договаривают! — сказала Елена Карповна. При этой ее фразе, добрая Надежда Валентиновна нахмурилась, взволнованно произнесла:
— Леночка, бери деток и мужа, покуда живые ещё, и бегите отсюда! Племянник мне телеграмму из Припяти прислал. Не рассказывают никому толком, но говорят, что авария страшная на Чернобыльской электростанции приключилась! Радиация рассеялась. Зрелище страшное, говорит: с людей живых кожа слазит, глаза вылазят, да волосы выпадают.
Елена Карповна, поблагодарив коллегу, вышла из кабинета...
...Спустя почти три беспокойные недели уже все взрослые знали, какая ужасная катастрофа случилась. Над деревней было уже три вертолетные дороги. Сотни вертолетов в день поставляли в Припять песок и химикаты. С вертолетов мыли крыши деревенских домов. Тракторами снимали слои земли на улицах. Деревню асфальтировали. Глушили радиосигналы. Несколько дней назад всех мужчин из колхоза стали забирать посменно в Припять. Отпуская на Пару дней домой, заставляли пить таблетки. В это время Серёжина мама готовила и своих, и соседских детей к эвакуации, но прямо ничего так и не сказала.
В то страшное майское утро, когда под крики взрослых и плач детей мама трясущимися руками застёгивала пуговицы на рубашке сына, а из-за дверей покрикивали, подгоняя, солдаты, когда восьмиклассницы Оля и Алла, уже не сдерживая слезы, смотрели в окно на автобусы, в которые сажали, отлучая от родителей, детей, люди ещё надеялись вернуться домой. Дети со слезами на глазах заходили в автобусы, не зная, когда в следующий раз встретят родителей. Самой же Елене Карповне пришлось сесть в другой автобус, к другим детям из школы. Четыре автобуса с детьми, сопровождаемыми учителями, выехали из деревни.
Ещё два стояло для пожилых людей, не желающих и слышать что-то про эвакуацию.
— Здесь родились, здесь и сляжем! — в один голос кричали они. Но остаться им не разрешили.
Со стороны болота слышались выстрелы — расстреливали колхозных лошадей. Больше двухсот лошадиных трупов остались тогда гнить на болоте.
В деревне, где ещё недавно счастливо жило больше ста семей, теперь остались только мужчины, помогающие ликвидировать последствия. И дядька Миколай тоже остался там в тот страшный майский день.
— Папа, ну там почти наша очередь. Сколько можно стоять? — дочь вышла из машины, вырывая Сергея из воспоминаний.
— Да, да. Пошлите.
— Мы сюда каждый год ездим, сколько можно?! По полтора часа таскаться туда-сюда по болотам. «То ещё удовольствие!» — говорили дети.
Сейчас мужчина с детьми шёл по той же дороге, где до сих пор валялись некоторые полусгнившие вещи, брошенные людьми при эвакуации. Заброшенные, разграбленные вандалами дома. А вот он. Тот родной, оставленный 38 лет назад, дом. Полусгнивший, в некоторых местах впалый пол. Одеяло, на котором спала кошка Маня. Ее тоже оставили здесь умирать, как и надеждам людей вернуться в родной дом. Из соседней комнаты раздался голос сына.
— Папа, я фотоаппарат нашёл!
Сколько историй может вспомнить Сергей и с этим фотоаппаратом, и с любой вещью в этом доме. И все эти истории, как и жизнь, проведенная в этом месте, как и утро эвакуации, и всё, что было после, мужчина запомнит на всю жизнь.
Марина ЕРМОЛЕНКО
Иллюстративное фото из открытых источников
